– Нет-с, объяснение было, только не важное. Князь тоже приехал проигравшись и на реванж у меня стал просить. Я говорю:
– Ну уже это оставьте: у меня ничего денег нет.
Он думает, шутка, а я говорю:
– Нет, исправди, у меня без вас большой выход был.
Он спрашивает:
– Куда же, мол, ты мог пять тысяч на одном выходе деть?…
Я говорю:
– Я их сразу цыганке бросил…
Он не верит.
Я говорю:
– Ну, не верьте; а я вам правду говорю.
Он было озлился и говорит:
– Запри-ка двери, я тебе задам, как казенные деньги швырять, – а потом, это вдруг отменив, и говорит: – Не надо ничего, я и сам такой же, как ты, беспутный.
И он в комнате лег свою ночь досыпать, а я на сеновал тоже опять спать пошел. Опомнился же я в лазарете и слышу, говорят, что у меня белая горячка была и хотел будто бы я вешаться, только меня, слава Богу, в длинную рубашку спеленали. Потом выздоровел я и явился к князю в его деревню, потому что он этим временем в отставку вышел, и говорю:
– Ваше сиятельство, надо мне вам деньги отслужить.
Он отвечает:
– Пошел к черту.
Я вижу, что он очень на меня обижен, подхожу к нему и нагинаюсь.
– Что, – говорит, – это значит?
– Да оттрепите же, – прошу, – меня по крайней мере как следует!
А он отвечает:
– А почему ты знаешь, что я на тебя сержусь, а может быть, я тебя вовсе и виноватым не считаю.
– Помилуйте, – говорю, – как же еще я не виноват, когда я этакую область денег расшвырял? Я сам знаю, что меня, подлеца, за это повесить мало.
А он отвечает:
– А что, братец, делать, когда ты артист.
– Как, – говорю, – это так?
– Так, – отвечает, – так, любезнейший Иван Северьяныч, вы, мой полупочтеннейший, артист.
– И понять, – говорю, – не могу.
– Ты, – говорит, – не думай что-нибудь худое, потому что и я сам тоже артист.
– Ну, вот это, – думаю, – понятно: видно, не я один до белой горячки подвизался.
А он встал, ударил об пол трубку и говорит:
– Что тут за диво, что ты перед ней бросил, что при себе имел, я, братец, за нее то отдал, чего у меня нет и не было.
Я во все глаза на него вылупился.
– Батюшка, мол, ваше сиятельство, помилосердуйте, что вы это говорите, мне это даже слушать страшно.
– Ну, ты, – отвечает, – очень не пугайся: Бог милостив, и авось как-нибудь выкручусь, а только я за эту Грушу в табор полсотни тысяч отдал.
Я так и ахнул:
– Как, – говорю, – полсотни тысяч! за цыганку? да стоит ли она этого, аспидка?
– Ну, вот это, – отвечает, – вы, полупочтеннейший, глупо и не по-артистически заговорили… Как стоит ли? Женщина всего на свете стоит, потому что она такую язву нанесет, что за все царство от нее не вылечишься, а она одна в одну минуту от нее может исцелить.
А я все думаю, что все это правда, а только сам все головою качаю и говорю:
– Этакая, мол, сумма! целые пятьдесят тысяч!