— Почему?
У меня заколотилось сердце, и в животе появилось тошнотворное ощущение, которое всегда возникает, когда я вынуждена думать о матери. Мне нравится держать ее в ловушке за закрытой дверью в моем мозгу. Она - эмоциональный рак, и если я выпущу ее наружу, она заразит каждую частичку меня.
— Она худший человек, которого я когда-либо встречала, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос был ровным. — Это касается и моего отчима. Я сбежала в тот день, когда мне исполнилось восемнадцать.
— А где твой настоящий отец?
— Мертв.
— И мой тоже, — говорит Коул. — По-моему, так даже лучше.
Я резко смотрю на него, гадая, не шутка ли это.
— Я любила своего отца, — холодно говорю я. — День, когда я его потеряла, был худшим в моей жизни.
Коул улыбается. — Самый худший день на сегодняшний день.
— Итак, папа умер, оставив тебя одну с самой дорогой мамочкой и без единого пенни между вами, — говорит мне Коул, морща нос, словно все еще чувствует запах тех ужасных лет на моей коже.
— Есть вещи и похуже, чем быть бедным, — сообщаю я ему. — Был период, когда у меня были расчесанные волосы, чистая форма, я ходила в частную школу, где каждый день мне приносили обед. Это был ад.
— Просвети меня, — говорит Коул, приподняв одну темную бровь.
— Нет, — говорю я категорично. — Я не игрушка для твоих развлечений.
— Почему ты так сопротивляешься? — говорит он. — Ты когда-нибудь пробовала сотрудничать?
— По моему опыту, когда мужчины говорят «сотрудничать», они имеют в виду «быть послушной».
Он ухмыляется. — Тогда ты когда-нибудь пробовала быть послушной?
— Никогда.
Это ложь. Я пробовала. Но все, что я узнала, - это то, что никакая покорность не может быть достаточно хороша для мужчины. Ты можешь перевернуться, показать живот, молить о пощаде, а они все равно будут продолжать бить тебя. Потому что сам акт дыхания - это бунт в глазах разъяренного самца.
Темные глаза Коула блуждают по моему лицу, вызывая неприятное ощущение, что он видит каждую мою мысль, которую я предпочла бы скрыть.
К счастью, меня спасает Артур, ставящий перед нами несколько тарелок с дымящейся едой.
— Все самые лучшие хиты, — говорит он, широко ухмыляясь.
— Выглядит феноменально, — говорит Коул, одним щелчком включив очарование.
Только после того как Артур покидает нас, Коул осматривает еду своим обычным критическим взглядом.
— Что это? — требует он.
— Это блюдо с беконом, — говорю я, кивая на четыре маринованные полоски первоклассного свиного брюшка, помеченные причудливым шрифтом, словно каждый из них - гость на свадьбе.
Коул хмурится. — Выглядит... не очень.
— Это лучшее, что ты когда-либо брал в рот. Смотри, — я отрезаю кусочек розмариново-бальзамического бекона. — Попробуй сначала этот.
Коул откусывает кусочек. Он медленно жует, и выражение его лица из скептического превращается в искреннее удивление.
— Ни хрена себе, — говорит он.
— Я же говорила - попробуй вот это. Коричневый сахар с корицей.
Он откусывает вторую полоску, его брови поднимаются, а рот растягивает невольная улыбка.
— Это так вкусно.
— Я знаю, — огрызаюсь я. — Вот почему я здесь работаю. Это в буквальном смысле лучший бранч в городе.
— Ты действительно поэтому здесь работаешь? — спрашивает Коул, внимательно наблюдая за мной.
— Да. Запах еды - я не выношу, если она невкусная. Еда здесь пахнет невероятно, потому что она невероятна. Вот, попробуй сейчас - сделай глоток мимозы, а потом съешь одну остро-сладкую картофелину.
Коул делает именно то, что я сказала: делает маленький глоток напитка, а затем быстро откусывает картофелину.
— Что за хрень, — говорит он. — Почему это так вкусно?
— Не знаю. — Я пожала плечами. — Что-то в кислом цитрусе и соли. Они усиливают друг друга.
Коул наблюдает за тем, как я ем свою еду, откусывая по маленькому кусочку то от одного, то от другого блюда, перебирая свои любимые сочетания.
— Ты так ешь? — спрашивает он.